?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: история

Ложь и лицемерие не допускают кооперацию, профанируют сотрудничество.
Как это верно! И когда же проснётся человек?

Владимир Лазарис, «Детали».

9 декабря 1948 года, за день до принятия Всеобщей декларации прав человека, Генеральная ассамблея ООН собралась в парижском дворце Шайо и после трехлетних дебатов единогласно приняла Конвенцию по предотвращению геноцида и наказанию виновных.
Принятия этой Конвенции добился практически в одиночку Рафаэль Лемкин, которого журналисты называли «неофициальное лицо», поскольку, не имея никакого гражданства, он не представлял ни одно правительство и ни одну организацию.
Но именно Лемкин разработал и сформулировал основные положения международной Конвенции, которую провел через многочисленные подкомиссии Ассамблеи, и убедил представителей западных держав в необходимости ее поддержать.
Журналисты искали возможность взять у него интервью, а он, упорно искавший с ними встречи в предыдущие три года, в день своей победы как в воду канул, и лишь к концу дня в темном углу опустевшего зала заседаний самые упорные отыскали «неофициальное лицо».
Позднее Лемкин написал, что принятие Конвенции – «эпитафия на могиле моей матери».
Рафаэль Лемкин родился неподалеку от Белостока. Основное влияние на него оказала мать – художница, лингвист и философ. Под ее руководством молодой Лемкин изучил иностранные языки и прочел в оригинале шедевры мировой литературы. Он поступил на юридический факультет Львовского университета, а потом в Гейдельбергском университете изучал философию. Вернувшись во Львов, Лемкин защитил докторскую диссертацию по юриспруденции, стал профессором и преподавал уголовное право в варшавском университете.
С 1928 по 1934 год Лемкин занимал пост главного прокурора Варшавы. Он написал несколько монографий и участвовал в кодификации нового свода законов Польши.
В конце 20-х годов Лемкин начал исследовать характер армянской резни 1915 года и, прочитав «Майн кампф», убедился, что подобная участь ожидает евреев. В 1933 году в Испании, на конференции Лиги наций, главный прокурор Варшавы Лемкин предложил делегатам считать уничтожение людей по национальному, религиозному или расовому признаку международным преступлением и назвать его «варварством». Но его предложение было встречено в штыки, а особенно громко негодовали представители нацистской Германии.
Когда Лемкин вернулся в Польшу, его вызвал к себе министр иностранных дел и обвинил в «оскорблении наших немецких друзей». Лемкин был вынужден подать в отставку, и на этом его карьера главного прокурора Варшавы закончилась. Он открыл адвокатскую контору, занялся частной практикой, его клиентами были самые крупные европейские фирмы, и вскоре он стал очень состоятельным человеком.
Но Лемкина ни на минуту не оставляла озабоченность проблемой организованного насилия против людей по национальному, религиозному или расовому признаку. Он посещал многочисленные юридические конференции Лиги наций, добиваясь поддержки своего предложения ввести новый закон против «варварства». Но безуспешно.
Когда 1 сентября 1939 года Гитлер вторгся в Польшу, Лемкина мобилизовали в армию, и во время боев он был ранен. Товарищи донесли его до литовской границы, а оттуда Лемкин чудом добрался до Швеции. Там его пригласили преподавать на юридическом факультете стокгольмского университета.
Лемкин уговорил шведских дипломатических представителей в разных европейских странах посылать ему все приказы немецких властей, действующие на оккупированных территориях.Так к нему попали сотни документов, подписанных высокопоставленными генералами вермахта, членами гитлеровского кабинета министров, а также Герингом, Гиммлером и самим Гитлером.
В 1941 году Лемкин переехал с этими документами в США, где начал преподавать в университете Дюка.
Прежде всего Лемкин передал госдепартаменту и Министерству обороны США дубликаты своего архива нацистских документов, и Министерство обороны назначило его одним из своих главных консультантов.
На основе собранного архива Лемкин написал трактат «Правление нацистов в оккупированной Европе», где впервые появился термин «геноцид»: от греч. «genos» – род, народ и лат. «caedere» – убивать.
В этом же трактате была изложена новая концепция: нацисты – не отдельные личности, совершающие преступления в силу их наклонностей, а члены «преступных организаций», у которых есть единый план. Эта концепция и легла в основу обвинения нацистских преступников на Нюрнбергском процессе, а Лемкин вошел в состав группы члена Верховного суда США Роберта Джексона, назначенного главным американским обвинителем на Нюрнбергском процессе.
На Лондонской конференции, где обсуждался обвинительный акт Нюрнбергского процесса, лемкинская концепция «преступных организаций» была принята, а термин «геноцид» – отвергнут на том основании, что такого слова нет в Оксфордском словаре.
Лемкин был глубоко разочарован.
Но настоящий удар он испытал, когда до него дошла весть, что из сорока девяти членов его семьи в живых остались только брат с женой и с двумя детьми.
Лемкин решил во что бы то ни стало ввести в международное право понятие «геноцид». С этой целью он вылетел в Лондон, где принял участие в международной конференции, из Лондона – в Париж, на другую конференцию, надеясь добиться своей цели. Тщетно. А тут еще приступ гипертонии уложил его в парижскую больницу, где он и услышал по радио, что Генеральная ассамблея ООН обсуждает, какие вопросы войдут в повестку дня. Забыв о гипертонии, Лемкин полетел в Нью-Йорк. Там он узнал, что до истечения срока принятия повестки дня осталось меньше недели.
Посол США был готов поддержать Лемкина. Послы Франции и Великобритании присоединились к нему, но все они сходились на том, что проект резолюции, где геноцид объявляется «международным преступлением», предпочтительней представить от имени малых стран. Лемкин согласился с мнением послов, и проект резолюции был принят.
Лемкин стал знаменитостью. Влиятельные организации и общественные деятели выдвинули его кандидатуру на Нобелевскую премию.
Но запущенная гипертония привела к смертельному исходу.
Американский Еврейский комитет оплатил похороны Лемкина, поскольку он вложил все свое состояние в многолетнюю борьбу, прежде чем одержать победу. Лишь семеро его друзей собрались на кладбище, где не было ни журналистов, ни фоторепортеров.
И ни в одном уголке колоссального здания ООН не осталось даже упоминания о Лемкине.
Но термин «геноцид», введенный польским евреем Рафаэлем Лемкином, остался.
А Уинстон Черчилль назвал геноцид «преступлением, которому нет названия».

Владимир Лазарис, «Детали».

Jul. 18th, 2018

"Гений Исаака Райса или Еврейский бизнес высокого напряжения"


Еврейский бизнес высокого напряжения

Родись он на 100 лет позже, его звали бы Илон Маск или Марк Цукерберг. Но его звали
Исаак Райс, и он взял от своего времени все: написал первый бестселлер, запустил
производство электробатарей и электромобилей, создал американский подводный
флот и сказочно разбогател на продаже субмарин всему миру.
  Мальчик с библейским именем появился на свет в немецком городке
Вахенхайм-ан-дер-Вайнштрасе в 1850 году и шесть лет спустя эмигрировал с родителями
в Соединенные Штаты. Семья осела в Филадельфии, где Исаак окончил школу, а после вновь
пересек Атлантику в обратном направлении – юношу ждали Париж и учеба в Национальной
консерватории. Параллельно Райс отправлял статьи в Philadelphia Evening Bulletin – был
парижским корреспондентом этой одной из крупнейших американских газет.
  Спустя два года Райс переехал в Лондон – преподавал музыку и языки, играл в шахматы,
даже выиграл один шахматный турнир в Манчестере. После решил вернуться в США.
  По приезде вновь зарекомендовал себя в Нью-Йорке как отличный педагог,  а также издал
в 1875 году книгу «Что такое музыка?», которая стала бестселлером. Впрочем, через несколько
лет Райс вновь сделал крутой поворот в карьере – поступил в юридический колледж
Колумбийского университета, блестяще его окончил и остался здесь же преподавать, на этот
раз уже политологию.
   С 1883 года Исаак Райс специализировался на правовых вопросах в сфере железных дорог –
самой перспективной на тот момент отрасли американской экономики. Райс начинал работать
с Reading Company – крупнейшей на то время компанией в мире по стоимости активов. Потом он консультировал Brooklyn Elevated Railroad Company, а в конце 1880-х возглавил синдикат,
объединивший в огромную сеть десятки железных дорог местного значения.
  В 1885-м успешный юрист Райс женился на соплеменнице Джулии Барнетт из Нового Орлеана –
умной и эмансипированной девушке, получившей медицинское образование в Нью-Йорке.
Свадебный подарок невесте вполне соответствовал ее интересам – в  ее честь Исаак основал
журнал «Форум», просуществовавший, кстати, вплоть до 1950 года. В течение десятилетий
The Forum, где публиковались в том числе и сами Исаак и Джулия, считался одним из наиболее
авторитетных изданий страны, в котором поднимались самые актуальные политические
и социальные вопросы. Репутация журнальных авторов была столь  высока, что статьи «Форума»
изучались в университетах – там их использовали наряду с учебными пособиями.
  У Исаака тем временем появилось новое увлечение – электротехника и все, что с ней связано.
В 1892 году Райс спас от банкротства Electro-Dynamic Company, а в 1897-м возглавил Electric
Storage Battery, став основателем новой отрасли американской промышленности – производства
электрических батарей. В том же году он приобрел компанию Holland Torpedo Boat Company и
переименовал ее в Electric Boat Company. Вскоре Райс уже спустил со стапелей первую американскую субмарину USS Holland, снабдив ее двигателем собственного производства. Так было положено начало американскому подводному флоту. Вскоре лицензию на строительство подобных субмарин приобрели
у Electric Boat Великобритания, Япония, Россия и Нидерланды. В годы Первой мировой компании
Исаака Райса построили 85 подлодок и 722 катера-охотника за субмаринами.
  К середине XX века верфь Electric Boat превратилась в корпорацию General Dynamics – основного поставщика субмарин для ВМС США.  Electric Storage Battery тоже не прогорела – сегодня это Exide Technologies, один из двух крупнейших в мире производителей свинцовых аккумуляторов.
  Райс стал также и «отцом» электромобиля, основав Electric Vehicle Company – компанию, которая
произвела к концу XIX века около двух тысяч электромобилей, часть из которых планировалось
использовать в качестве нью-йоркского такси. В общем, сегодня Исаака Райса назвали бы серийным стартапером: количество и разнообразие запущенных им бизнесов поражает – от «электрической»
компании Car Lighting and Power Company до «пищевой» Milk Sugar Company.
   В 1903-м Райс построил семейный особняк в стиле beaux arts на Риверсайд-драйв в Нью-Йорке.
Роскошное здание по проекту известных архитекторов было названо Виллой Джулия в честь жены
Исаака. До сих пор на одном из фасадов можно увидеть горельеф, изображающий верную подругу предпринимателя и их шестерых детей. Характер Джулии был под стать супругу – ее социальная
активность била ключом еще со времен публикаций в «Форуме». Жизнь в богатом особняке омрачал
постоянный шум  буксиров, курсирующих по Гудзону, и женщина основала первое с США Общество
по борьбе с шумом. Прежде всего, она наняла группу студентов Колумбийского университета,
следивших за передвижением буксиров. Согласно этому «мониторингу» каждую ночь корабли
примерно  две-три тысячи раз проплывали вдоль набережной, тревожа громкими свистками сон
горожан. Джулия объявила войну шуму: наносила постоянные визиты в полицейские участки,
департамент здравоохранения и офисы судоходных компаний. Наконец она дошла до Конгресса
и  выиграла битву. Воодушевленная победой, она убедила Марка Твена возглавить кампанию
по созданию бесшумных зон вокруг больниц.
  Супруг Джулии между тем все свободное время отдавал шахматам. Еще в 1895-м он предложил
новый вариант гамбита, впоследствии получивший имя Райса. Исаак основал четыре шахматных
клуба, был судьей многих международных соревнований и учредил  приз стоимостью $1300
за победу в студенческих шахматных турнирах. Для сравнения: Ford T стоил $850. Многие мастера
побывали в святая святых – подземной шахматной комнате Райса, в которую из других залов
особняка вел лифт. Здесь родилась Ассоциация гамбита Райса и возникла идея турниров, где
каждая партия начиналась бы этим гамбитом. В одном из таких турниров по приглашению
шахматного мецената приняли участие чемпион мира Эмануил Ласкер и чемпион России Михаил
Чигорин.
    Финансовый кризис 1907 года практически разорил Райса – семья была вынуждена продать
особняк и перебраться в апартаменты Ansonia на Бродвее. Впрочем, последние годы жизни
Исаак провел все-таки как богатый человек – в 1913 году Великобритания разместила крупный
заказ в Electric Boat Company, акции компании резко взлетели, и Райс продал их, заработав два
миллиона долларов, огромные по тем временам деньги.
   Жить ему, к сожалению, оставалось после этого недолго – Исаак Райс скончался 2 ноября
1915 года в Нью-Йорке. На следующий день крупнейшие газеты вышли с пространными
некрологами: покойный был яркой личностью, членом множества ассоциаций  и клубов, даже
состоял в совете директоров Национального художественного театра на идише.

   В память о муже Джулия пожертвовала миллион долларов на обустройство детской площадки
в одном из еврейских кварталов Бруклина и строительство стадиона им. Райса в Бронксе –
поблизости от одной из фабрик, принадлежавших Исааку. Над обоими  проектами работали
архитекторы, возводившие семейный особняк на Риверсайд-драйв. Стадион простоял до 1990 года,
а Вилла Джулия была включена в Национальный реестр исторических памятников – сегодня здесь располагается одна из манхэттенских иешив.

   Дети этой гармоничной пары росли в атмосфере вседозволенности – Дороти Райс вспоминала,
что когда в 12 лет бросила школу, отец даже не расстроился. И если у Исаака был первый
в Нью-Йорке автомобиль, то Дороти стала первой американкой, владевшей  мотоциклом.
Она изучала живопись и скульптуру в Париже, была профессиональным игроком в бридж, первой
из женщин получила лицензию пилота и стала довольно известна как журналист и писательница.
   Не менее интересно сложилась судьба ее сестры Марион, или Молли, как звали ее домашние.
Она была первой американкой, изучавшей химическое машиностроение в Массачусетском
технологическом институте, а потом получившей степень магистра геологии Колумбийского
университета. На своей яхте она совершила одиночное кругосветное  путешествие, а в 54 года
получила лицензию пилота и предприняла семь одиночных перелетов через Атлантику. Причем
последний полет она осуществила в 83 года! В 1975-м она удостоилась Harmon Trophy –
престижной премии, ежегодно вручаемой выдающимся летчикам. Автор трех книг и множества
статей для спортивных изданий, Молли прожила 98 лет, скончавшись в 1990-м.

  Зная натуру Райса, можно предположить, что отец гордился бы успехами детей, ведь это был
его стиль – всегда и везде быть первым. В каждой эпохе есть люди, неустанно приближающие
будущее. Появись Исаак на свет лет на сто позже, его звали  бы Илон Маск или Марк Цукерберг.
Но его звали Исаак Райс – и он взял от своего времени все, что мог.
http://www.kasparov.ru/material.php?id=5AF1DF83435E1
Татьяна Росс: История лагеря смерти Собибор это не только ужасы фашизма
Kain Rivers

70-летию Государства Израиль, 75-летию великого восстания в лагере смерти Собибор, 73-й годовщине освобождения Освенцима и Международному дню памяти жертв Холокоста посвящается: «Помним»!

Автор сценария: Дмитрий (Данни) Закон Режиссер / оператор постановщик: Илья Туз Продюсер / автор идеи: Дмитрий Закон Дрон оператор / координатор: Олег Вайс Хореография: Антон Каплун Исполнитель: Kain Rivers (Кирилл Роговец-Закон) Автор музыки и слов: Стас Вольский Продакшн: MusicProject / Adi Drucker Mix / музыкальный продюсер: Евгений Лишафай Mastering: Stuart Hawkes / Metropolis London Music
Mastering Manager: Dan Baldwin / Metropolis London Music Пресс-служба (Израиль): Sofia Nimelstein PR & Consulting sofian7777777@gmail.com Masha HInich PR masha.hinich@gmail.com Locations: Освенцим l, Освенцим ll-Биркенау, Майданек, Хелмно, Белжец, Собибор, Треблинка-2, Варшавское гетто (Польша); Бабий Яр, Киев (Украина); Малый Тростенец (Белоруссия); Куртенгоф, Саласпилс (Латвия) © Dmitry Zakon / © Kain Rivers Productions
"Надо быть цельным человеком и постоянно думать о том, что ты делаешь, и главное, не бояться быть собой, не бояться противостоять приказам, чтобы в критический момент не совершить нечто чудовищное."
Прошлое рядом...

Григорий Катаев: Прогулка в Цюрихе или «Семнадцать мгновений весны» в реале
                                                                                                                   

Летом 2004-го в Цюрихе мне довелось пройтись по чудесной улице Bahnhofstrasse. Она идет от озера к вокзалу. Собственно, само ее название – Вокзальная. Эту прогулку до вокзала и обратно я не забуду никогда. Дело не в красоте этой, с милыми трамвайчиками, уютной улицы богатого западноевропейского города. А в том, кто со мною шёл. Я оказался идущим между двумя пожилыми немцами, друзьями с конца 30-х.

Слева от меня шёл друг нашей семьи, Эрик Пешлер, родившийся в 1922-м, бывший руководитель Студии док. кино Цюрихского ТВ. Его отец, Альберт, был генералом Вермахта. И не просто генералом, а одним из близких к Гитлеру людей. В 1939 Эрик, прошедший к тому времени не только драму любви к еврейской девушке (вынужденной вместе с семьей уехать из Германии), а слушавший британское радио и ненавидевший нацистов, поссорился с отцом, ушел из дома и уехал из Германии. Он жил в Лондоне, в Париже, в Риме, в Москве, в Цюрихе.
С начала и до середины 60-х (во времена нашей Оттепели) он, уже известный журналист, недолго жил в Советском Союзе и написал книгу "Частная жизнь в СССР", в которой был в том числе и рассказ о моем папе, в то время главном дирижере Гос. оркестра Белоруссии, с которым они познакомились на концерте в Москве. У нас книгу Эрика заклеймили как антисоветскую, на Западе, наоборот – как прокоммунистическую. Бедный Эрик метался между двух огней. Но я отвлёкся. Справа от меня…
Справа от меня – шёл человек, чьё имя натвержено сериалом "Семнадцать мгновений весны". Какое-то время я не мог отделаться от ощущения, будто метафорически нахожусь внутри него. Хотя находился я – внутри иного, документального, но не менее драматического фильма о войне. Рядом со мной шел человек, близко знавший Гитлера, не раз обедавший с ним, лично знавший всю верхушку Третьего рейха. Собственно, сам бывший ее высшей частью. Его имя и фамилия стали нарицательными и были синонимом власти, которая была выше СС. Во всё это было невозможно поверить. Но это было именно так. Этого человека звали...

Мне даже неловко произносить его имя. Настолько оно одиозное.
Его звали Мартин Борман.
Догадываюсь, что вы подумали. Нет, я в своем уме. Конечно, это был не бывший Рейхсляйтер Германии, начальник Партийной канцелярии НСДАП, Рейхсминистр по делам партии, второй человек в Рейхе – это был его старший сын, которого звали так же.

Вот некоторые записи нашего разговора (сделанные от руки вечером в номере отеля) на английском, иногда переходившим на французский, с немецкими вставками, которые мне переводил Эрик.
Самым сильным чувством, охватившим меня тогда и, по сути, не покидающим до сих пор, было и есть чувство близости ТОГО времени, близости ТОЙ войны и ТЕХ людей. Всех тех и всего того, что мы знаем по художественным фильмам и по старой черно-белой хронике, своей фактурой создающей, как оказалось, ложное ощущение давности тех событий и жизни тех людей. Возникло чувство, что всё это было вчера. Разговаривая с Борманом, в основном слушая его, это чувство только усиливалось. Не умственно, а по ощущению. Но возникло оно внезапно, когда, встретившись с ним и уже зная, кто он, я пожал ему руку – всё мгновенно стало недавним.
- Вам приходилось здороваться с Гитлером за руку? – решился аккуратно спросить я.
- Конечно, много раз, – он настороженно посмотрел на меня. – Надеюсь, сейчас это уже не накладывает на меня тень…
- Конечно, нет, – мне стало неловко, – простите за этот инстинктивный вопрос.
Он добродушно улыбнулся. Тем не менее, то, что всего одна ладонь (!) отделяла меня от невообразимого рукопожатия – произвело на меня физически сильное впечатление.
- Гитлер был моим крестным отцом. Можете представить себе моё отношение к этому, учитывая, что позже я долгое время был священником?
- Я даже не могу вообразить себе ваших чувств, – ошеломленно признался я.
Он молча кивнул.
Мартин Борман-младший был врачом, много лет он работал в Африке, был католическим священником, миссионером. Он лечил людей и читал им проповеди, старался морально помогать.

- Много раз мне советовали сменить фамилию. Aber... Но я не считал это правильным. Это моя судьба, мой крест. И я должен его нести. Мой папа был хорошим отцом, заботливым и понимающим. Я люблю его как отца. При этом он, как и все нацистские вожди, был не просто преступником, он был монстром. И если бы он оказался на скамье подсудимых в Нюрнберге, он бы больше заслуживал казни, чем Риббентроп.
- Мартин, – задумавшись над услышанным, произнес я, – как в своем отношении к отцу вам удается разъединять его на «отца» и на «другого»? Как вы сочетаете любовь к нему с таким ясным осуждением его как нацистского преступника и, как вы говорите, монстра?
- Знаете, во-первых, монстры ведь тоже заботятся о своих детях! – он невесело усмехнулся. – А во-вторых, вы просто слишком молоды. Для меня это давно решенный вопрос. Преступления отца, то, что он был одним из тех, кто своей подписью отправлял тысячи людей на смерть, вызывает у меня совершенно однозначное отношение. А то, что он был любящий отец – это касается только меня и моих братьев и сестер. Что имеет большее значение: мои чувства или гибель миллионов людей? Здесь всё ясно. Когда мы видимся на редких семейных встречах – мы никогда не пьём за его… как это сказать по-английски?.. царствие небесное. Мы пьем только за нашу память о нем как отца и за спасение его души. В которое я не верю.

Какое-то время мы шли молча. Мимо нас негромко проехало несколько машин. Навстречу прозвенел трамвай. Мимо и навстречу шли прохожие. Мне подумалось: как странно – они не представляют, кто этот седой человек, и о чем мы говорим.
- Знаете, – сказал Борман, – всю свою жизнь я пытался искупить немыслимый грех моего отца перед миром. Не думаю, что у меня это получилось. Я не думаю, что это вообще возможно. Настолько… – он вытер повлажневшие глаза. – Но я пытался.
- Вы были не обязаны, – мне хотелось сказать ему что-то доброе. – Сын за отца не отвечает.
- О, нет! – он резко поднял голову. – Еще как отвечает! Морально. И сын за отца, и отец за сына. То, что вы сказали, выдумано для облегчения чувства вины. Мы отвечаем за любого близкого нам человека. Я всегда говорю это в своих проповедях. Просто по факту близости. Даже за друга. И все это чувствуют. Но не все дают себе труд осознать это и сказать вслух.
- Ja-ja, Martin, – вдруг произнес Эрик по-немецки. – du hast absolut recht, – и, посмотрев на меня, потряс рукой в его сторону. – Он абсолютно прав.
- Мы, дети руководителей Третьего рейха, несем свой крест, – продолжал Мартин. – Дочка моих друзей, Катрин Гиммлер, внучка Эрнста, брата Генриха, она историк, политолог, сделала очень много для разоблачения многих бежавших нацистов. Она много ездила по миру. При этом она тоже оставила свою фамилию. Ее исследования о братьях Гиммлерах дают правдивую картину их семьи. Это семья душевных уродов. Знаете, гражданство какой страны она взяла?
- Швейцарии?
- Нет.
- Соединенных Штатов?
- Нет, вы не догадаетесь.
- Ja-ja! – внезапно, выразительно подняв брови, без улыбки сказал Эрик.
- Ну, допустим самое радикальное, – осмелился я, – России!
- Нет!
- Я сдаюсь – искренне признался я.
- Она гражданка Израиля. Ее муж – генерал израильской армии.
На секунду, продолжая неспешно идти, я будто оцепенел.
- Ну, знаете! – я хохотнул и чуть не рассмеялся. – Могу себе представить выражение лиц пограничников, когда она въезжает в Израиль, и они видят ее фамилию!
- Это точно! – Мартин не улыбался. – Эту фамилию там знают все. Но она специально ее оставила, чтобы никогда не забывать о прошлом своей семьи.
Я перестал усмехаться и понял, что мой юмор, как ни смешно, не уместен.
- Ja-ja! – с тем же эксцентричным выражением подтвердил Эрик. – Гудрун, дочка Генриха Гиммлера, которая считает его великим и ни в чем не виновным, ненавидит Катрин, ненавидит Мартина, ненавидит меня, она всех нас ненавидит. Ее душа – загадка. – Эрик замолчал и шёл, глядя впереди себя на тротуар.
Нас обогнал стрекочущий велосипедист. Навстречу прошла молодая женщина с маленькой девочкой за руку и с коляской, в которой сидел смешной малыш с удивленным выражением лица. Мы улыбнулись им.
- Мартин, – осмелился спросить я, – простите за вопрос, но… что вам запомнилось больше всего?
- Знаете, я мог бы рассказать, каким Гитлер был вегетарианцем, как у него проходили обеды, как я, будучи подростком, любил его и называл его дядей Адольфом, я ведь был назван двумя именами, в том числе и Адольфом в его честь, но это имя я не использую, как он учил меня рисовать, и как мне это нравилось, но не нравился его крупный нос, когда он наклонялся рядом со мной и объяснял, как класть мазки акварелью, но какой при этом был мягкий и завораживающий его голос. И в каком я был ужасе, когда узнал правду о нем, о моем отце, обо всём… Я мог бы много рассказать. Но всё это не имеет значения.
- Вы не правы, – попытался возразить я, – это имеет значение.
- Нет, – спокойно ответил он, – не имеет. Имеет значение случай, который был уже после войны. Я уже принял сан священника. Но бывают моральные ситуации, на которые даже у священника нет ответа. Это случай, о котором я не раз рассказывал в интервью и на телевидении. Ко мне приходили люди, я слушал их исповеди и старался им помочь, воодушевить их. Как-то ко мне пришел бывший солдат Вермахта. Он рассказал, что во время восстания в Варшаве он был среди тех, кто зачищал от повстанцев подвалы домов. Из одного подвала внезапно выскочила и побежала маленькая девочка, лет пяти или шести. Но она споткнулась и упала недалеко от него. Он захотел ее поднять и спасти. Но внезапно услышал окрик обер-лейтенанта: «Клаус! Ткни эту тварь штыком!» И он, подчиняясь приказу, проткнул ее штыком в грудь. Она не закричала, а задохнулась. Это были секунды. Задыхаясь, она смотрела на него. Он понял, что совершил что-то невообразимое. С чем он не сможет жить. Он выхватил штык из ее тела и побежал за обер-лейтенантом, чтобы убить его. Он нашел его через пару минут, лежащим раненым от автоматной очереди из окон. И, вместо должного по инструкции спасения офицера, он несколько раз ударил его штыком. Его исповедь была через 20 лет после войны. Но с тех пор этот бывший солдат, ставший почтовым служащим, так и не женился и у него не было детей. По его словам, он не мог смотреть в их глаза. И все годы каждый день жил с этим воспоминанием. Он сказал: «Бог не простит меня, я не могу себе представить, что со мной будет за то, что я сделал». Даже как священник я не знал, что ему сказать. Через неделю этот человек повесился. Я боюсь это говорить, но, наверно, он поступил верно. Вероятно, я неправильный священник.
Несколько секунд мы шли молча.

- Нет, – осмелился сказать я, – мне кажется, вы правильный священник.
Борман взглянул на меня почти безнадёжным взглядом, при этом исполненным некой надежды.
- Вы понимаете, – продолжил он, – это не только реальная история, но и метафорическая. Таково большинство людей. Потом они всё поймут. Они и сейчас понимают, но в момент, когда от них зависит жизнь и судьба других людей – они слушаются приказа. Они подчиняются идее. Надо быть цельным человеком и постоянно думать о том, что ты делаешь, и главное, не бояться быть собой, не бояться противостоять приказам, чтобы в критический момент не совершить нечто чудовищное.
- Так, что же, – решился спросить я, – вы считаете, он прощён?
- Да. – Борман с удивлением посмотрел на меня. – Он прощён.
- Каким образом?
- Он не убивал с умыслом. Он сделал это по инерции выполнения приказа. Поэтому он так страдал. Ни Гиммлер, ни Геббельс, ни мой отец – не страдали бы от такой мелочи, как убитая девочка. Неприятная картина, – он сделал упругий жест ладонью по воздуху, – но не причинившая ни физического, ни идейного дискомфорта. Она же была еврейка. Хотя я уверен, – он рукой рассёк воздух перед собой, – что в душе все они понимали, что это противоречит природе, что это преступно, и что им придётся заплатить за это. Я убеждён, что они осознавали это. Этот солдат был нацистом чисто формально. И наказал сам себя. Поэтому он прощен.
- Nein-nein, Martin! – Эрик вдруг снова заговорил по-немецки и мелкими движениями отрицательно закачал головой. – Я не согласен. Простить значит снять событие. Он не может быть прощен. Здесь я согласен с евреями. С верующими иудеями. Наше христианское «прощение», благодаря которому христианство завоевало полмира, всех развратило! Покайся – и будешь прощен! Это лукавство! Не может быть такого. Уверен, иудаизм ближе к истине. Там так: всё, что ты совершил, вне зависимости от твоего раскаяния, навсегда остаётся с тобой. Бейся хоть лбом об стену и уверяй в искренности своего раскаяния – ничего не изменится. Раскаяние важно. Оно определяет тебя в твоем моральном движении. Но оно не снимает события и не снимает твоей вины. А мы, христиане, удобно устроились! Предал, покаялся – и снова как новенький!
- Эрик! – выдохнул Борман с возмущением. – Говорить так огромный грех! Раскаяние – это не просто слова, это осознание и страдание! Страдание души, часто и тела! Человеку необходимо возрождение! Правильно, именно этим христианство завоевало почти весь мир, потому что именно эту уникальную возможность нам дал Господь!
Мартин, покрасневший от эмоций, пригладил свои волосы.
- Видишь, Котя, – Эрик вдруг назвал меня детским прозвищем и, кивнув в сторону Мартина, саркастически произнёс, – господь им дал! Люблю я этих детей!
Эрик с иронией посмотрел на Бормана, тот терпеливо воспринимал его взгляд.
– Он католик, – Эрик снова потряс рукой в сторону Мартина, а затем потыкал указательным пальцем себя в грудь. – А я протестант. По сути практически еврей. Впрочем, я неверующий. Но главное, он младше меня. В юности это было большой разницей. Но и теперь, видишь, он всё еще не дорос до понимания чего-то!
Мартин, сжав губы, будто с сожалением смотрел на него. Эрик чуть склонился в мою сторону, протянул руку позади меня и похлопал Мартина по плечу. Тот улыбнулся. Они почти обнялись за моей спиной.
- Я вам только вот что скажу, – Борман посмотрел на меня. – Никогда не верьте, если кто-то из немцев или не немцев говорит, что он чего-то не понимал. Это ложь. Все всё прекрасно понимали.
- Ja-ja, – Эрик снова затряс рукой перед собой, – здесь он прав!
- Люди врут чтобы выглядеть морально невиновными. – говоря это, Мартин склонил голову набок, став похожим на какого-то библейского персонажа с картин эпохи Возрождения. – Ради чувства собственной невиновности, ради чувства своей правоты, люди врут сами себе и верят в собственную ложь. Боюсь, что в своей массе, если не в основе, люди не рациональны и не моральны. Им свойственно создавать себе кумиров, – он глубоко вздохнул и продолжил. – И в нацизме, и в сталинизме, и в северо-корейской идеологии, в любой тоталитарной идее много привлекательного. Люди боятся многообразия и сложности жизни. А подобная идеология создаёт впечатление, будто всё объясняет и отвечает на все вопросы. И люди делают вид, что верят в нее. До такой степени, что убеждают в этом сами себя. Это сумасшествие. Но однозначность привлекает, безумие захватывает, оно заразительно.

Gregory Kataev

Jun. 27th, 2017

Палестина реальна не более, чем тридевятое царство-Фара Джозеф американский журналист арабского происхождения, -

Нажмите на изображение для увеличенияНазвание: Fara-Dxhozef.jpgПросмотров: 163Размер: 5.9 КбID: 3506
Фара Джозеф

Палестина реальна не более, чем тридевятое царство


Это правда. В ходе Шестидневной войны Израиль захватил Иудею, Самарию и Восточный Иерусалим. Но эти территории были захвачены не у Ясира Арафата. Они были захвачены у короля Иордании Хуссейна. Я, араб, не перестаю удивляться: как это вдруг все эти палестинцы обнаружили свою национальную принадлежность – после того, как Израиль выиграл войну?

Истина в том, что Палестина реальна не более, чем тридевятое царство. Палестина никогда не существовала как самостоятельное образование – ни до, ни после того. Попеременно ею правили Рим, мусульмане, крестоносцы, Оттоманская империя и, в течение очень короткого времени, Великобритания – после Первой мировой войны. Именно Великобритания согласилась вернуть по крайней мере часть этой земли еврейскому народу в качестве его родины. Не существует языка, известного как палестинский. Не существует самобытной палестинской культуры. Никогда не существовала страна, известная как Палестина и управляемая палестинцами. Палестинцы – это арабы, ничем не отличающиеся от иорданцев (другого недавнего “изобретения”), сирийцев, ливанцев, иракцев и т.п.

Помните, что арабы контролируют 99,9 процента земли на Ближнем Востоке. Израиль представляет собой лишь десятую долю процента всей этой территории. Но для арабов это слишком много. Они хотят все. И это именно то, из-за чего сегодня идет война в Израиле. Жадность. Гордыня. Зависть. Алчность. Не важно, сколько территориальных уступок сделали израильтяне, их (уступок) никогда арабам не будет достаточно. А что со святыми местами мусульман? Их нет в Иерусалиме. Вы шокированы? Я и не ждал, что вы когда-то слышали эту тяжелую истину от кого-либо в международных средствах массовой информации. Я знаю, что вы собираетесь мне сказать: “Фара, мечеть “Аль-Акса” и мечеть Омара представляют собой третьи по святости места ислама”. Неправда. На самом деле Коран ничего не говорит о Иерусалиме. В нем упоминается Мекка сотни раз. В нем бесчисленное количество раз упоминается Медина. В нем нигде не упоминается Иерусалим. Так как же Иерусалим стал третьим по святости местом ислама? Мусульмане сегодня цитируют неясный фрагмент Корана, семнадцатую суру, называющуюся “Перенес ночью”. Она повествует о том, что во сне или в видении Мохаммед был перенесен ночью “из мечети неприкосновенной в мечеть отдаленнейшую”. В VII веке некоторые мусульмане идентифицировали две мечети, упомянутые в этом фрагменте, как Мекку и Иерусалим.

И это – самая близкая связь ислама с Иерусалимом – миф, фантазия, желаемое. Евреи могут проследить свои корни в Иерусалиме вплоть до дней Авраама. Последний раунд насилия разразился, когда лидер партии “Ликуд” Ариэль Шарон попытался посетить Храмовую гору – основание Храма, построенного царем Соломоном. Это самое святое место для евреев. Шарон и его сопровождение были встречены камнями и угрозами. Я знаю, что это такое. Я бывал там. Можете ли вы представить себе, что для евреев значит, когда им угрожают, бросают в них камни и физически не пропускают в самое святое место иудаизма? Так как же излечить увечье, нанесенное Ближнему Востоку? Если честно, я не знаю.

Я не думаю, что человек в состоянии найти решение, которое сможет остановить насилие. Но если такое решение существует, оно должно основываться на правде. Претензии приведут лишь к еще большему хаосу. Рассмотрение 5000-летнего права первородства, подтверждающегося ошеломляющими историческими и археологическими свидетельствами, наравне с незаконными претензиями, пожеланиями и требованиями не делает чести дипломатии и миротворчеству.

*****

Давайте возвратимся в микрокосм – на Ближний Восток. Нет никаких легитимных претензий. Израиль не крал ничьей земли. Израиль не создавал кризиса с беженцами. Израиль не угнетал “палестинский народ”. Все это чушь, которую я опровергал тысячи раз голыми фактами и реальной историей. Конфликт между исламскими радикалами и евреями на Ближнем Востоке в действительности очень прост. Исламские радикалы хотят, чтобы все евреи умерли. Евреи, тем временем, хотят жить. И, как показывает конфликт, два этих аспекта несовместимы. Ибо зверя не удовлетворят никакие земельные уступки. Зверя не удовлетворит никакая иностранная гуманитарная помощь. Зверя не удовлетворит никакой пересмотр истории. Его жажду крови и власти утолит только смерть и уничтожение всех неверных ( Из статьи ”Третья мировая” – andersval. nl. 30.07.2006 . Перевод с английского Вадима Пензина . Oригинал на сайте WorldNetDaily – А.З.)

Фара Джозеф, американский журналист арабского происхождения, редактор и главный управляющий интернетовского сайта новостей World Net Daily.

 
У англичан есть поговорка : "Trust your gut" , т.е. верь своим "кишкам", инстинкту. Можно сказать  -  интуиции.
Мы нередко получаем по жизни подсказки, но мало когда их осознаем. Если же сознание сумело воспринять - отлично, услышан неслышный голос  Высшего Я. Значит сделал  шажок  в правильном направлении. Но как стать слышащим? Слушать сердцем. Именно сердцем. Разум - плохой помощник.
Вспомним А. Эйнштейна: "Интуиция - это священный дар, а рациональный ум - верный слуга. Мы создали общество, которое воздает почести слуге и забыло о даре".
Мы много чего забыли...
Но когда вспоминаем - непередаваемое ощущение гармонии. Дорогого стоит оно среди окружающего хаоса.

Художник-татарин написал 10-метровую картину о Холокосте


«Я пришел за советом к мулле. Мулла сказал: иди к раввину!»

В центральный зал Синагоги эту картину внесли закатанной в рулон. Стали разворачивать – места на полу не хватило, мешали скамьи. Шутка ли: размер холста 10 на 7 метров.

– Эта картина называется «Реквием Холокосту», – рассказывает Вагиз Адизянович Адельшин, 76-летний петербургский художник, татарин по национальности. – Слева оркестр заключенных. Их заставляли играть в то время, когда пытали и мучили других евреев. Потом всех музыкантов расстреляли. В центре картины – восстание в Варшавском гетто. На заднем плане – поезда, доставлявшие евреев в концлагеря.

Вагиз Адельшин готовил эту картину около 4 лет. А как закончил – начался кошмар.

– Души убитых евреев приходят ко мне во сне, протягивают руки, о чем-то просят, – содрогаясь, рассказывает художник. – Что они хотят? Может быть, какую-то молитву просят? Может, я должен что-то для них сделать? Я человек верующий, пошел к мулле. А он – посоветовал обратиться к раввину!

Так Вагиз Адизянович оказался в кабинете у раввина Цви Пинского. А потом и принес свою картину, чтобы показать ее в Синагоге.

Как вышло, что татарин, мусульманин, так проникся трагедией еврейского народа?

Все началось с рассказа польской дамы.

После перестройки Вагиз Адизянович – любитель путешествий и лингвистический самородок – колесил по всей Европе, подрабатывал портретами и копиями, быстро осваивал разговорные языки. История картины о Холокосте началась в Варшаве. Художник пришел к одной очень немолодой даме – писать ее портрет. На стене у той висела маленькая плакетка, на ней выемка, а внутри – рисованный углем колос пшеницы и надпись по-польски: «Дай нам, Б-же, хлеб насущный».

Художнику стало интересно, что за картинка такая. И услышал страшную историю.

История плакетки. Рассказ польской дамы

«Это было в войну. Кто-то постучал в дверь. Открываю – на пороге высокий, худой мужчина. Одежда на нем висела, как на вешалке.

– Пани! Дайте кипятку! У меня в гетто семья умирает.

Гетто находилось совсем рядом, на соседней улице.

Я предложила ему поесть. Он отказывался. Но я его усадила, накормила – он каждую крошку подбирал. Звали его Йозек, он был художник, ювелир. Я дала ему хлеба для семьи. И сказала, чтобы постарался выбраться ко мне и на следующей неделе – я шила мундиры для немцев, и мне должны были выдать продуктовую карточку. Он пришел и подарил мне плакетку – новенькую, блестящую. Я была изумлена, велела снова приходить. Но он не пришел. Вскоре я увидела его из окна трамвая, выскочила…

– Йозек, почему не пришел?

– Пани, мне неудобно брать у тебя хлеб. Мне больше нечего дать тебе взамен.

Я с трудом выспросила у него, где находится его барак. Через несколько дней раздобыла бутылку вина, сунула охране – пропустили. Я принесла Йозеку еды – но там уже не было ни его самого, ни его семьи. Мне рассказали, что все его родные умерли, а сам Йозек развел в ведре мел и на стене написал: «Leben und leben lassen» («Живи сам и давай жить другим – ред.»). За это его расстреляли. В память о Йозеке я берегу эту плакетку. Видать, уголь потом у него кончился, он больше не мог для меня ничего нарисовать, и ему было неловко брать у меня хлеб…»

Польские художники сказали: «Гениуш»

– Благородство Йозека меня потрясло, – рассказывает Вагиз Адизянович. – У него семья умирает, а ему неловко, видишь ты… Сначала я думал написать портрет этого Йозека. Потом побывал в еврейском музее. Видел фотографии. Мертвые дети на земле, столько трупов… Самое страшное – я смотрел на этих детей и ужасался: ведь это мои одногодки! Думал, с ума сойду. Потом я поехал по лагерям: Освенцим, Майданек. Общался с выжившими. Материалов накопил – одних набросков полмашины. Сделал сначала экскиз метр на метр. Но что передашь на таком маленьком холсте? Решил увеличить в 10 раз. Большую картину писать недешево: нужно арендовать мастерскую, покупать холсты, краски. До обеда я занимался халтурой – брался за любые заказы. А после обеда писал картину. Девять с половиной месяцев работал. Как закончил – пригласил польских художников. Они посмотрели и сказали: «Гениуш!».

А вот собственная родня, как признается Вагиз Адизянович, его порыв не оценила.

– Они меня упрекают: лучше бы ты себе на квартиру заработал! И вообще, где ты и где евреи? Я отвечаю им: мы все рождаемся одинаковыми! Истребление нации – разве можно относиться к этому равнодушно?

И то сказать: пример неравнодушия и героической помощи евреям Вагиз Адизянович видел в собственной семье.

Он не иуда, он татарин!

В годы войны дядя Вагиза Адизяновича с товарищами попал под Севастополем в плен. Среди них был горбоносый лейтенант-еврей. Немцы привели пленников в церковь. Переводчик сказал еврею: «А тебя, иуда, мы расстреляем!». И тут дядя неожиданно для себя выкрикнул: «Это не иуда, это татарин!». «А чем докажешь?» – поинтересовались немцы.

И тут дядя сделал то единственное, что в этой ситуации оставалось: снял штаны. И татарин, и «иуда» были обрезаны. Немцы поверили, лейтенант остался жив. Он дружил с дядей и приезжал к нему до самой смерти.

Да, так что же сказал раввин?


Мы начали наш рассказ с того, что Вагиз Адизянович оказался в Синагоге, в кабинете у раввина. Что же сказал ему рав Цви Пинский?

– В еврейской традиции есть несколько дат, когда читается молитва за умерших. Тогда же мы молимся и за души погибших в Холокост. Эти люди попали сразу в рай. Б-г принял их с распростертыми объятиями. Их души не страдают.           (Так ли это ?)

После этих слов Вагизу Адизяновичу стало легче. В любом случае, он ни о чем не жалеет:

– Я выполнил свой долг. Оставил память.

В целом, трагические сюжеты для художника совсем не свойственны. Все остальные его картины позитивные и жизнеутверждающие.

Анна Бродоцкая



Это был последний день лета и последний день жизни. 31 августа 1941 года, девять дней оккупации. Белорусский Мозырь в 41-м еще не был невзрачным гомельским райцентром и уже не был милым дореволюционным еврейским местечком. Мозырь был областным центром — ​тогда в БССР существовала Полесская область. Немцы заняли город 22 августа. А 31 августа он стал новой Масадой.

СПРАВКА «НОВОЙ»

В 70-м году нашей эры, подавив восстание евреев, римляне разрушили Иерусалим и Второй Храм. Около тысячи человек бежали из Иерусалима в крепость Масада недалеко от Мертвого моря. Они удерживали крепость три года. Когда римские рабы построили осадный вал и стало ясно, что крепость не удержать, Элазар бен Яир призвал защитников крепости добровольно уйти из жизни, чтобы не быть рабами Рима.

Иосиф Флавий писал в «Иудейской войне»: «Он собрал наиболее решительных из своих товарищей и обратился к ним со следующей речью: «Уже давно, храбрые мужи, мы приняли решение не подчиняться ни римлянам, ни кому-либо другому, кроме только Б-га, ибо он один истинный и справедливый царь над людьми… Пусть наши жены умрут неопозоренными, а наши дети — ​не изведавшими рабства… Умрем, не испытав рабства врагов, как люди свободные, вместе с женами и детьми расстанемся с жизнью». Потом жребий определил десятерых, которые должны были убить всех остальных. А затем — ​тоже по жребию — ​из оставшихся был выбран один, которому предстояло убить девятерых, поджечь крепость и покончить с собой.

31 августа 1941 года, в воскресенье, несколько еврейских семей собрались в доме № 19 на улице Пушкина. Там жили Гофштейны. Что делают немцы с евреями в оккупированных городах, все они уже знали. Многие польские евреи успели сбежать на восток осенью 1939 года и оказались в белорусских и украинских городах. А 24 августа всесоюзное радио транслировало митинг еврейской общественности. И великий актер Соломон Михоэлс, уже после войны убитый НКВД в Минске, рассказывал по радио, что рейх собирается уничтожить весь еврейский народ. Рассчитывать, что немцы обойдутся «куркой, млеком, яйком», было невозможно.

В доме Гофштейнов собрались Гутманы, Зарецкие, Гофманы, Домничи, Рогинские — ​сейчас известно уже 32 имени. Жители Мозыря, пережившие оккупацию (евреев среди них не было: те, кто не сбежал и не поджег себя, были уничтожены в местном гетто), рассказывали, что всего в том доме было то ли 37, то ли 40 человек. Вспомнили предков и решили, что уж лучше умереть по собственной воле, как в Масаде. А значит, нужно, как в Масаде, бросить жребий. Одному из них придется облить керосином дом, зажечь спичку и бросить ее. Одному из них нужно это сделать, как сделали предки, чтобы не сдаться римлянам. Один из них обязан не отдать их всех новым римлянам. Сгореть должны все: от шестилетнего Шлёмы Гофштейна до 81-летнего почтенного Ниселя Гутмана.

Жребий выпал 19-летней Соше Гофштейн. Она подожгла дом. Евреи горели с молитвенниками в руках. Они сделали выбор. Остальных спустя несколько дней согнали в Ромашов Ров в гетто и постепенно, «под настроение», небольшими партиями убивали. Последний узник гетто был убит 7 января 1942 года.

На том месте остался только фундамент. Никто после войны не хотел там строить дом. А если приезжал неместный и готов был там поселиться — ​ему рассказывали, что произошло в доме № 19 на улице Пушкина в 41-м. И новосел предпочитал искать что-нибудь другое. Тем более что в местном краеведческом музее была экспозиция, посвященная самосожжению мозырских евреев с указанием места.

А потом экспозицию убрали, как будто ничего и не было. И четыре десятка лет эта история была будто бы легендой. А в 90-е внук Ниселя Гутмана Яков, живший к тому времени в Нью-Йорке, начал борьбу за память деда и еще нескольких десятков еврейских героев и решил увековечить белорусскую Масаду. В 2003 году он привез в Мозырь валун с мемориальной доской. На этой доске на иврите, по-английски и по-белорусски было написано: «Белорусская Масада. На этом месте будет установлен памятник мозырским евреям, которые совершили самосожжение 31 августа 1941 года. Они посчитали лучшим умереть, чем покориться врагу. Всемирная ассоциация белорусских евреев. Проект сохранения еврейского наследия в Восточной Европе».

Через месяц камень убрали по решению мозырского исполкома. А через семь лет, после долгой переписки с Яковом Гутманом и еврейскими общественными организациями, после писем Александру Лукашенко от мэра израильского Ашдода, где один из парков назван именем героев Мозыря, — ​все-таки установили свой, одобренный камень, с политкорректной надписью: «Место самосожжения мирных жителей г. Мозыря в 1941 году». Ну да, слово «еврей» советским и постсоветским чиновникам почему-то всегда кажется не очень приличным. Его будто бы вслух произносить нельзя. Так что пусть будут просто мирными жителями.












Мозырский валун










Но Яков Гутман не угомонился. И пять лет назад, накануне 70-летия трагедии, местные власти установили новый камень, где написано, что на этом месте вознеслись в небеса души мозырских евреев, погибших в самосожжении. Про самого Гутмана говорили: ну это же не дело — ​по собственному желанию памятники устанавливать, эдак каждый начнет валуны с надписями ставить где хочет.

Нет, как раз это — ​дело. Потому что если бы не внук Ниселя Гутмана, с 1995 года обивавший пороги чиновничьих кабинетов, если бы не его «самоуправство», никакого памятного знака на месте белорусской Масады не было бы до сих пор. А спустя еще пару десятков лет и местные бы забыли, что Мозырь — ​это Масада XX века. Так положено. Сын читает Кадиш усопших в память о покойном отце в течение 11 месяцев со дня его смерти. Поминальную молитву Изкор читают в память об ушедших родственниках четыре раза в году. А бьются в стены и двери, чтобы увековечить память родных-героев, — ​до последнего. Хоть бы и всю жизнь. Пока не добьются.



ОБЩЕСТВО

Ирина Халип
И правда, жизнь прожить - не поле перейти. Много она вмещает. И многому учит, если принимаешь то, что приходит, не обвиняя, а стараясь понять, чему же  она тебя учит.
Добрая память всем героям этой истории.
На этот пост натолкнулась в поисках объяснения "казуса Прокофьева". А подтолкнула к этому информация, по иному освещающая взаимоотношения С. Прокофьева с его женами. Каждый может по-своему воспринимать происходящее. Не нам судить. И стоит ли разбираться? Еще раз, светлая память...
Полученную информацию помещаю после перепоста от oadam

Оригинал взят у oadam в Да здравствует развод - 6. Не по закону, но по справедливости, или две вдовы Сергея Прокофьева
 Продолжаю тему об интересных разводах в истории. В советские учебники по семейному праву и международному частному праву этот случай не вошел, хотя среди юристов он получил название «казус Прокофьева» – после смерти великого советского композитора Сергея Прокофьева, у него осталось две законные вдовы-наследницы.
Prokofiev_11Prokofiev_12Prokofiev_133Prokofiev_14
Лина Кодина-Немысская-Прокофьева в 1912 (?), 1924, 1948 и 1983 году.

     8 октября 1923 года в ратуше германского города Этталь (Бавария) был заключен брак между советским композитором Сергеем Прокофьевым и испанской оперной певицей Каролиной Кодина-Немысской (которую знакомые называли просто Лина). Лина была дочерью испанского тенора Хуана Кодина и российской певицы с польскими и французскими корнями Ольги Немысской.
     Этот брак был заключен что называется «по залёту» – несмотря на то, что будущие супруги к тому времени уже пять лет жили вместе (с 1918 го по 1936 год, Прокофьев постоянно обитал за границей и с СССР бывал лишь наездами), композитор не спешил связывать себя узами Гименея. И лишь когда Лина забеременела, то Прокофьев, как честный человек, посчитал обязанным на ней жениться.
Читать середину...Collapse )
Prokofiev_6Prokofiev_7
Сергей Прокофьев со своими будущими вдовами Линой и Мирой

     Мира Прокофьева-Мендельсон скончалась на 54-м году жизни в июне 1968 года, завещав свою часть наследства, а также партитуры и архив Прокофьева Музею музыкальной культуры им.Глинки. Детей у них с Прокофьевым не было.
     Каролина Прокофьева-Кодина в 1974 году получила трехмесячную визу для поездки в Великобританию, из которой не вернулась. Тогда ей было уже 77 лет, ни она не хотела терять право на наследство Прокофьева, ни СССР не хотел скандалов, и советское посольство в Лондоне 25 лет без вопросов продлевало Лине визу вплоть до самой её смерти в январе 1989 года, на 93-м году жизни. Сыновья Прокофьева, к тому времени, давно жили один в Лондоне, другой в Париже.
Prokofiev_8
.
     Обе вдовы композитора до конца своих дней получали как «пережившие автора супруги» свою долю авторских отчислений за исполнение музыки Прокофьева как в СССР, так и за рубежом. И хотя государство и забирало себе с валюты 60%, но эти отчисления составляли столь значительную сумму, что она позволяла Лине жить в Англии безбедно, коллекционируя предметы искусства и драгоценности, а также финансируя в Лондоне Фонд Сергея Прокофьева.
     Почти все юристы, когда вспоминали эту историю, соглашались с тем, что советский суд поступил в «деле вдов Прокофьева» не по закону, но по справедливости. Ну а вы что думаете об этих загогулинах, которые иногда выписывает жизнь, и судейские крючкотворы?
*******************************************************************************************************************************************************
16/03/2016
        КАЗУС ПРОКОФЬЕВА
       

Серей Сергеевич Прокофьев умер в один день со Сталиным, 5 марта 1953 года. Кончина «вождя народов» затмила уход музыканта. Все, кто хотел с ним проститься, шли в Дом композиторов, где проходила гражданская панихида, с комнатными цветами в горшках: других просто не было - все «достались» Сталину. Рядом с гробом стояла печальная и смиренная Мира Мендельсон - вдова.

В то же самое время другая вдова Прокофьева – зэчка Лина Любера - привычно толкала бочку с помоями в женском лагере в поселке Абезь. И знать ничего не знала о том, что умер человек, которого она любила больше всех на свете…

Забытое имя

Долгое время этого имени - Каролина Кодина-Любера - не было ни в одной биографии Прокофьева. Еще бы - не пристало одному из самых прославленных советских композиторов, шестикратному обладателю Сталинской премии иметь жену-иностранку. А между тем именно с этой хрупкой испанкой, в которой бродило много «вражеской» крови - польской, французской и каталонской, - Сергей Прокофьев прожил долгих 20 счастливых лет. Но ее безжалостно вычеркнули сначала из жизни композитора, а потом - даже из воспоминаний о нем. Оставили место лишь для «образцовой» Миры Мендельсон: выпускницы литературного института, комсомолки, дочери «старого большевика» Абрама Мендельсона и - по слухам - племянницы Лазаря Кагановича…

Гвоздь сезона

Каролина росла в музыкальной семье: отец - испанец Хуан Кодина и мать - полька Ольга Немысская - были певцами. И потому следили за музыкальными событиями Нью-Йорка, куда они перебрались из Испании. А в 1918 году гвоздем музыкальной программы «Большого Яблока» был как раз Прокофьев. Он выступал в знаменитом Карнеги-Холле. Манера его исполнения, собственные авторские вещи привели в восторг Ольгу Немысскую, и та буквально заставила свою дочь - начинающую певицу - познакомиться с Прокофьевым после концерта. Лина не слишком хотела идти за кулисы: да, ей понравилась его музыка, но сам долговязый 27-летний русский не слишком заинтересовал ее.
Лине едва минул 21 год, но она прекрасно знала себе цену: ей, как две капли воды похожей на звезду немого кино Терезу Брукс, мужчины, проходящие мимо, подолгу смотрели вслед. Она знала пять языков, прекрасно пела… Понятно, почему ей не хотелось являться к Прокофьеву в качестве одной из восторженных поклонниц. Но ей пришлось капитулировать под материнским натиском. Лина хотела остаться незамеченной в толпе других барышень, замерла на пороге. Однако Прокофьев сразу выделил темноволосую девушку и пригласил войти. С этого все и началось. Как он потом написал в своем дневнике, Лина «поразила меня живостью и блеском своих черных глаз и какой-то юной трепетностью. Одним словом, она представляла собой тот тип средиземноморской красоты, которая всегда меня привлекала».

Пташка

Очень скоро они уже дня не проводили друг без друга. Специально для своей Пташки - как Прокофьев прозвал Лину - он написал цикл из пяти песен. Потом были другие произведения. И они концертировали вместе - русский пианист и композитор Прокофьев и испанская меццо-сопрано Любера (в качестве творческого псевдонима она взяла фамилию бабушки по материнской линии): Франция, США, СССР, Германия...
Между турне Каролина играючи выучила русский язык. И также между гастролями они умудрились обвенчаться - 20 сентября 1923 года в баварском городке Этталь. В феврале 1924-го в их семье появился маленький Святослав. А спустя 4 года - второй сын - Олег.

Хрупкую Пташку по-прежнему провожали взглядами мужчины. С годами она лишь похорошела, приобрела лоск. За образец элегантности ее держали в музыкальных кругах Парижа и Лондона, Нью-Йорка и Милана. Бальмонт посвящал ей стихи, Пикассо, Дягилев и Матисс высоко ценили ее стиль, Стравинский и Рахманинов, несмотря на музыкальное соперничество с Прокофьевым, отдавали должное ее голосу и, главное, - таланту совмещать три должности разом: певицы, светской дамы и композиторской жены. В качестве последней она не только заботилась о быте Прокофьева, но и занималась организацией гастролей и связанных с ними частых переездов, вела переговоры, переводила… Она успевала все играючи, элегантно и красиво. По воспоминаниям сыновей Прокофьева, «мамино слово было решающим». Когда композитор надумал после затянувшихся на долгие 18 лет гастролей вернуться в СССР, именно Пташка поставила точку во всех этих сомнениях и метаниях. На Родине Прокофьеву обещали дать возможность писать музыку. На Западе же он, как и Рахманинов, и Стравинский, вынужден был откладывать сочинительство ради исполнительской деятельности: только так он мог зарабатывать. Лина, обожавшая мужа, прекрасно понимала: творчество для него — на первом месте. Значит, надо переезжать.

Начало конца

В 1936 году семья Прокофьева вернулась в СССР. Дети пошли в англо-американскую школу. Лина заблистала на приемах в многочисленных посольствах - она всегда была в центре внимания. А Прокофьеву действительно позволили творить. Правда, недолго: очень скоро ему объяснили, в чем состоит задача советского композитора. И вот чуть ли не параллельно с «Ромео и Джульеттой» он пишет «Ленинскую кантату», сочиняет оперу об украинском колхозе - «Семен Котко»… И видит, как редеет круг его друзей - тот арестован, этот пропал без вести, этот расстрелян, объявлен шпионом и т. д. и т. п. Видит все это и Лина. Но даже не думает меняться: почему она должна перестать общаться со своими иностранными друзьями, посещать посольства, писать матери во Францию? Что это за глупости?

Правильная жена

В 1938-м Прокофьев уехал в Кисловодск - отдыхать. И едва ли не в первом письме отчитался: «Здесь за мной увивается очаровательная иудейка, но ты не подумай ничего плохого…» Лина и не подумала. А зря. Прокофьев не устоял перед преследованиями Миры Мендельсон. Их курортный роман перерос в роман постоянный. И в 1941 году композитор ушел из семьи. Возможно, урони Пташка хоть одну слезу, он бы остановился… Но та «держала марку». Она не любила жаловаться. И терпеть не могла нытиков. Глядя на Лину, никто и подумать не мог, какие демоны разрывают ее душу. Потому что с уходом Прокофьева она не смирилась ни на секунду, и ни на секунду не перестала его любить. Любила композитора и Мира - правильная девушка из правильной семьи.
Долгое время Лина была уверена, что их разрыв - лишь временный. Не устраивала скандалов, не обременяла просьбами. Но через несколько лет Прокофьев заговорил о разводе. Тут уж она встала на дыбы. Чего здесь было больше - любви, уязвленной гордости или простого опасения за участь свою и детей? Она въезжала в СССР женой советского композитора. А кем она будет после развода с ним? Иностранной шпионкой? Врагом народа?

Две вдовы

В конце концов, умные люди объяснили Прокофьеву: брак с испанкой, зарегистрированный в Баварии, в СССР - недействителен. Так что он спокойно может жениться. Что композитор и сделал 15 января 1948 года. Через месяц после этой свадьбы Лину Кодину арестовали как иностранную шпионку и приговорили к 20 годам лагерей…

Там она узнала о смерти своего мужа - случайно: одна из таких же заключенных услышала по радио, что звучит концерт, посвященный памяти Прокофьева. Сказала Лине. И тогда эта гордая женщина заплакала так, что охранники вынуждены были отпустить ее с работы в барак. Она горько оплакивала человека, который оставил ее одну с сыновьями в самый тяжелый момент, который бросил ее на произвол судьбы, и по вине которого она оказалась в лагерях…

С Колымы Лина вернулась через три года после смерти Сталина и Прокофьева. И, по воспоминаниям современников, уже через два дня вновь являла собой образец элегантности. Заявила о своих правах на наследие композитора, тут-то и всплыло пикантное обстоятельство, получившее в юридической практике название «казус Прокофьева»: гений оставил после себя сразу двух вдов.

Теперь, когда Сталина не стало, брак Прокофьева с Линой вновь стал законным. Лине и сыновьям досталось почти все имущество.

...Лина стремилась уехать на Запад. Она безрезультатно обращалась к Брежневу с просьбами дать ей возможность повидать престарелую мать. В 1971 году ее младший сын Олег получил разрешение выехать в Лондон на похороны своей жены-англичанки, скончавшейся в России от заражения вирусным гепатитом, и повидать свою дочь от этого брака. Олег остался жить и работать в Британии. В 1974 году на одно из писем Лины, адресованное тогдашнему председателю КГБ Юрию Андропову, с просьбой разрешить ей на месяц выехать в Великобританию, чтобы повидать сына и внучку, пришел ответ: через три месяца ей позвонили из ОВИРа и сообщили, что ей предоставлена трехмесячная виза для поездки в Великобританию. К этому времени ей было уже 77 лет. Она не вернулась. Но Лину нельзя было считать беженкой. Советские власти не хотели политического скандала, который возник бы, если бы вдова великого Прокофьева попросила политического убежища на Западе.

Советское посольство в Лондоне без проблем продлевало ей визу. На Западе Лина Прокофьева делила время между Лондоном и Парижем, куда впоследствии перебрался ее старший сын с семьей. Много времени она проводила в США и Германии. В Лондоне в 1983 году она основала Фонд Сергея Прокофьева, куда передала свой обширный архив, включавший переписку с мужем. Ее без конца приглашали на прокофьевские юбилеи, фестивали, концерты. Свой последний, 91-й день рождения Лина Прокофьева отпраздновала 21 октября 1988 года в больнице в Бонне, куда прилетели ее сыновья. Она была смертельно больна, но пригубила шампанского. Ее переправили в Лондон, в клинику имени Уинстона Черчилля, где она скончалась 3 января 1989 года. Записи с пением сопрано Лины Люберы не сохранились.

Каролина Кодина-Любера прожила долгую жизнь. В 77 лет она начала жизнь сначала. Много путешествовала, растила внуков. Но главное - она занималась переизданием музыкального наследия Прокофьева, делала все, чтобы имя ее великого мужа не было забыто на Западе. И его действительно там знают, помнят и любят.

Из: Оракул

Profile

надежда, вера. любовь
la_belaga
Лариса Белага

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel